регулярно раскачивать весь каркас. Железные коготки вгрызались все глубже и глубже; чтобы спасти паркет – не то до завтра все будет исковеркано! – Андре встал с кровати и, поймав удобный момент очередного взбрыкивания, подложил под каждую ножку по старому ботинку. Лечь ему пришлось на пол. Кровать этим воспользовалась, чтобы обойти все комнату и задрать лапу у стены. Ходить в ботинках было легко и забавно.
Гость адвоката только что ушел, а сам хозяин, должно быть, вышел из столовой, так как световое пятно на потолке больше не появлялось.
Отовсюду доносился еле различимый сумбур радиоприемников, а откуда-то пять позывных нот, которыми глушили Би-би-си; в небе внезапно загудело. Пролетел какой-то самолет, летел он так высоко, что даже не поймешь куда.
Минуты продолжали убегать от Андре – без якоря не догнать! Пот стекал по шее, и в паху становилось липко от одной мысли, что часов скоро не будет.
Он услышал далекий вой минорной сирены в районе соседней коммуны, а несколько секунд спустя и ответ – жалобное подвывание местной мэрии.
Батарея ПВО пока не реагировала, но прожекторы, направляя в воздух неуверенные лучи, выписывали на небе огромные и нервные туманные волны.
Полоски света отмечали тщательно зашторенные окна, дома наполнялись глухим ропотом. Все сливалось в один гул: вопли разбуженного ребенка, бесконечно спускающиеся по лестнице шаги и легко узнаваемый по часто употребительным выражениям голос консьержа, упавшего в погреб. Дверь адвоката так и не открылась. Он наверняка спал как убитый после чрезмерного количества вина, выпитого за ужином. Внезапно повсюду потух свет.
Андре подполз к окну и лежа продолжал испуганно ждать появления самолетов и разрыва бомбы, которая разбудит адвоката.
Он встал, отвернул кран, но вместо тихого журчания, которое прекратилось уже давно, из крана вырвалось лишь хриплое ворчание. Консьерж перекрыл воду в подвале. Тогда Андре выпил спирт, который штопором вонзился в его пищевод, страшно пробулькал в желудке и наконец усвоился злобной отрыжкой – звуком спускаемой в ванне воды.
Человечество поручало ему обезвредить адвоката.
На ощупь, в темноте, он отобрал у кровати два ботинка, с трудом всунул в них ноги – с кроватью пришлось побороться: железное колесико пропороло ему сантиметров десять на запястье. Он вероломно вытащил снизу два винта, и побежденная кровать рухнула на пол со скрежетом мертвого железа.
Грохот адвоката не разбудил. Надо было спускаться.
Он вышел на площадку, машинально захлопнул за собой дверь. Ключи, должно быть, остались в пиджаке, на спинке стула. Он убедился в этом уже потом, обшаривая карманы брюк. В карманах не было ничего, кроме платка и ножа.
Стараясь не скрипнуть второй ступенькой, он начал осторожно спускаться, прижимаясь к стене. Из черной дыры лестничного пролета – пучины, откуда в любой момент могло появиться что-нибудь неведомое и ужасное, – поднимался тяжелый запах: вонь зверинца и сточных вод. Это у консьержа весь вечер варилась дикая капуста.
Звонок в адвокатскую квартиру находился слева от двери на высоте одного метра двадцати сантиметров от пола. Андре не стал шарить по стене, а ткнул пальцем сразу и промахнулся.
Ощупывая дверной наличник, его рука наткнулась в конце концов на гладкую латунную округлость. Он нажал на мягкий сосок посередине. От этого прикосновения дрожь побежала по всему его телу.
Электрический ток был отключен, но в проводах еще оставалось немного напряжения; возможно, этого было достаточно, чтобы разбудить адвоката. На всякий случай, для подстраховки, Андре несколько раз сильно пнул ногой в дверь.
Плохо закрытая проспиртованным адвокатом дверь поддалась, и Андре вступил в сумрак прихожей.
Он споткнулся, добрался до стены, прошел вдоль нее к столовой. Около пятидесяти потоков лунных частиц крупного калибра проникало в столовую через широко открытое окно, а неподвижный якорь слабо мерцал под хрустальной пластиной.
Время наконец-то перестало течь, и Андре уже не слышал, как из спальни выходил адвокат, поскольку мир, в котором тот пребывал, постарел на одну минуту.
Силуэт адвоката еще маячил далеко-далеко в конце коридора; Андре пришлось метнуть нож, чтобы сократить это расстояние, а потом он смотрел, как время уносит дряблое тело с кровавой раной на шее.
С отбоем воздушной тревоги ночь обрела хрупкий мир и неуверенное согласие. В один миг загорелся свет, и якорь перестал существовать.
VI
Светало. Тень лестничного колодца начинала рассеиваться перед окнами с маленькими разноцветными витражами в свинцовых перегородках.
С каждым шагом боль в отекших ногах усиливалась. Его несло на улицу. Хлопнула пробка мусорного бачка, пенистой струей шампанского на Андре брызнули две белые кошки.
До моста было недалеко, гладкая поверхность парапета так и просилась под ноги – не чета этим проплешинам на асфальтовом тротуаре.
И тут за его спиной возникла фигура Майора, разозленного тем, что его нет в рассказе. Он схватил Андре за шиворот: вздернулись плечи, раскинулись в стороны руки, свесилась вперед голова. Зависнув над парапетом, Андре задергался и закричал: «Отпустите меня!» Но только он один и знал, что его поднял Майор, ибо тот сделался невидим, а для всех остальных Андре просто исчез в потоке.
Желторотая тетеря
I
За восемнадцать километров до полудня (то есть за девять минут до того, как часы пробьют двенадцать, поскольку скорость движения была сто двадцать километров в час, и это в самоходном экипаже) Фаэтон Нуитип остановился у обочины тенистой дороги, повинуясь призывному знаку поднятой руки, за которой следовало многообещающее тело.
Анаис не рассчитывала на автостоп, зная, что запчасти для тормозов – дефицит. Но ничего другого ей не оставалось: хорошая обувь тоже дефицит, с этим приходилось считаться.
Фаэтон Нуитип, которого на самом деле звали Оливье, открыл ей дверцу своей машины. Жаклин села (Анаис было ее вымышленное имя).
– Вы в Каркассон? – спросила она голоском сирены.
– Я бы с радостью, – ответил Оливье. – Но я не знаю, куда сворачивать за Руаном.
– Я вам покажу, – сказала Жаклин.
А находились они совсем недалеко от Гавра и ехали в сторону Парижа.
Еще через три километра Оливье, от природы застенчивый, снова остановил свой фаэтон, достал разводной ключ и полез на левое крыло, чтобы повернуть зеркальце заднего вида.
Теперь, повернувшись влево, он мог со своего места видеть девушку в три четверти, а это все-таки лучше, чем совсем не видеть. Она сидела справа от него с лукавой улыбкой на губах – лукавой в глазах Оливье, а на самом деле обычной.
На заднем сиденье были только Майор, пес и два чемодана. Майор спал, а чемоданам было не с руки дразнить пса: он сидел слишком далеко от них.
